Карьера Гришковца - пример того, как в России создаются литературные репутации. Когда-то публике полюбился интеллигентный шалопай-матросик, съевший собаку. Издательский мир взялся за него сразу и всерьез. Манера Гришковца была объявлена “новой искренностью”, а героя его книг окрестили “городским романтиком”. Шло время. На Гришковца пролился дождь премий разной степени престижности. Его подавали публике под разными соусами. Рубахи-парня, телеперсоны и певца лирических монологов. В общем, происходило умножение авторской сущности в силу материальной необходимости.

На книгах это сказалось плохо. Гришковец мацал своего бывшего матросика, дергал его за одни и те же знакомые ниточки словно Карабас - Буратино, выставлял под разными именами, однако в итоге погряз в самоплагиате. “Но ничего не поделаешь, - говорит издатель. - Коли пошли в литературу, так извольте, господин литератор, ни дня без строчки. И чтобы читатель не сорвался с крючка, окучивайте образ урбан-романтика до Судного дня”.

И вот пришло время замахнуться на большой жанр. Урбан-романтик “замахнулся” и сгенерировал более пятисот страниц убористого текста под названием “Асфальт”. Невнятно прописанный герой - предприниматель Миша, специалист по производству дорожных знаков, теряет жизненного наставника - женщину много старше его. На протяжении почти всей книги происходит ленивое перемалывание удручающих обстоятельств этого происшествия: похороны, заброшенные контракты, поиск понимания у близкихЕ Герой живет словно в дурном сне. Что, впрочем, не мешает ему под шумок поведать читателю о своем детстве и любовных интрижках. Кроме всего прочего, в романе вовсю обыгрывается образ успешного провинциала: семена, посеянные автором “Гастарбайтера”, дали здесь неожиданные всходы. Интонация узнаваемая, словно герой на приеме у психолога. Примерно так: “Я хотел посмотреть ей вслед. Потом подумал, что она тоже наверняка об этом подумала и этого хотела. И тогда я почему-то решил не смотреть ей вслед”. Роман сам по себе не стоил бы упоминания. Но в нем отражается логика литературно-издательских стратегий. Два слова о ней.

Книги Гришковца - постлитература. Смысл этого печального явления в том, что писатель - прежде всего медиафигура, а тексты призваны освежать его звездный образ в читательском сознании. Эту стратегию неплохо отработали гламурщики и антигламурщики. Но читатель устал от их приторности, и вот на замену идет нечто совсем иное - “новая искренность”, новая романтика. Она может быть разной, но в исполнении Гришковца очень напоминает сцену из фильма “Покровские ворота”, где к герою ломится девушка со словами: “Я вся такая внезапная… такая противоречивая вся!”. “Городской романтик” тоже вынужден изображать из себя трепетного инженю. Так, тихими стопами, он и прокладывает тропинку к читательскому сердцу. Возвращение личностного начала? Как бы не так. Симуляция, эффект зеркала: я такой, каким ты хочешь меня видеть. Отсюда бесформенность прозы Гришковца - а зачем напрягаться? Халтурность слога маскируется под искренность и раздолбайство героя. Если бы Гришковец взял шестиструнку и пропел свой текст у костра, получилось бы еще лучше. Примерно так: “Послушай меня, читатель, милый друг. Мы с тобой очень похожи. Я поведаю тебе кое-что о жизни. Я скажу это тебе на ушко. Я буду деликатен”.

Да, он деликатен. Как хозяева дома, мечтающие, чтобы гости ушли, и пересчитывающие серебряные ложечки.